Ближний Восток второй год подряд существует в состоянии, которое дипломаты предпочитают эвфемистически именовать «хрупким перемирием», избегая самого слова «мир». За последние двенадцать месяцев регион стал ареной сразу нескольких драматических процессов: новая фаза ирано-израильско-американского противостояния, разрушительный ливанский эпизод, вооружённое противостояние в Ормузском проливе, беспрецедентная гуманитарная катастрофа в секторе Газа и, наконец, первая за долгое время попытка выстроить постконфликтную архитектуру под международным мандатом. Каждое из этих событий по отдельности могло бы стать темой отдельного расследования, однако в своей совокупности они складываются в парадоксальную картину: регион одновременно находится ближе к формальному миру, чем когда-либо за последнее десятилетие, и в то же время — опаснее, чем в любой предыдущий год этого десятилетия.

В ноябре 2025 года Совет Безопасности ООН резолюцией 2803 утвердил план прекращения конфликта, предложенный администрацией Дональда Трампа. Документ предусматривал прекращение огня, создание переходного органа — «Совета мира» под председательством самого Трампа (действующего в рамках ооновского мандата, но с персонализированной структурой управления) — и размещение международных стабилизационных сил. Формально план приобрёл статус международно-правового документа, обязательного для исполнения. Однако спустя девять месяцев стороны так и не согласовали последовательность шагов: Израиль настаивает на сохранении войск в занятых районах Газы до полного разоружения ХАМАС, тогда как палестинская сторона требует обратного порядка — сначала вывода войск, затем передачи тяжёлого вооружения. В начале августа представитель Совета мира скорректировал формулировку в пользу израильской позиции, согласившись, что отвод ЦАХАЛ произойдёт только после завершения разоружения. Это породило любопытный парадокс: уступки, которой добивался премьер-министр Нетаньяху, он достиг, однако продолжает публично критиковать план — сигнал, что реальные противоречия лежат не столько в юридическом тексте документа, сколько во внутриполитической конъюнктуре Израиля.

Апрельское перемирие 2026 года между США и Ираном, заключённое при посредничестве Пакистана, оказалось не финалом, а лишь тактической паузой: обе стороны неоднократно его нарушали. В конце февраля США и Израиль нанесли по Ирану серию совместных ударов — впервые полностью скоординированную операцию, а не раздельные действия, как это было в 2024–2025 годах. К середине августа иранское военное руководство заявляло о намерении продолжать удары по американским базам в регионе «до окончательной победы». Тегеран, по оценке аналитиков, использует демонстративную готовность к эскалации как инструмент давления для получения выгодного перемирия, а не как самоцель. Одновременно Иран объявил о переходе от оборонительной к «полностью наступательной» стратегии — шаг, ставший прямым ответом на тупик в переговорах с США.

Хуситы продолжают ракетные атаки на суда в районе Баб-эль-Мандебского пролива, включая удары по саудовским военным кораблям. Конфликт давно перестал быть двусторонним йеменским делом и превратился в постоянный фактор риска для всего международного судоходства. Эти атаки напрямую осложняют логистику международных стабилизационных сил и создают дополнительные препятствия для морских поставок в Газу и другие зоны гуманитарных операций.

Израильские удары по военной инфраструктуре на севере Сирии продолжаются, а ситуация в Ливане остаётся частью более широкой картины «незаконченной войны» — как характеризуют её ближневосточные эксперты. За красивой риторикой о «региональном детанте» 2023–2024 годов скрывается система, которая воспроизводит нестабильность быстрее, чем международные посредники успевают её гасить.

В середине августа восемь мусульманских стран — Пакистан, Египет, Турция, Индонезия, Иордания, Катар, Саудовская Аравия и ОАЭ — выступили с совместным заявлением, осуждающим отказ Израиля следовать «дорожной карте» урегулирования и его позицию по палестинской государственности. Одновременно правозащитные структуры ООН фиксируют рост нападений израильских поселенцев на палестинские общины Западного берега. Консенсус вокруг плана Трампа оказывается куда менее прочным, чем выглядел в момент голосования в Совбезе, где Россия и Китай предпочли осторожно воздержаться, а не проголосовать против.

Сопоставляя события последних полутора лет, можно выделить несколько устойчивых закономерностей.

Первая: логика «сначала военное решение, потом дипломатия» стала доминирующей моделью для ключевых игроков. США и Израиль в 2024 году ограничивались противовоздушной поддержкой, в 2025-м перешли к совместным ударам по ядерной инфраструктуре Ирана, а в 2026-м — к полностью скоординированным военным операциям. Каждый раунд эскалации не отменяет переговорный трек, а становится его прологом: удар — затем предложение о перемирии — затем спор о деталях. Эта последовательность закрепляет войну как инструмент выторговывания условий мира, а не как исключение из дипломатии.

Вторая: договориться о цели значительно легче, чем о последовательности шагов к ней. Это касается и Газы (стороны формально приняли общие принципы плана ещё в ноябре 2025 года, но девять месяцев спорят о том, что должно произойти раньше — разоружение или вывод войск), и ирано-американского трека, где стороны в целом согласны на прекращение огня, но расходятся в деталях снятия санкций и статуса Ормузского пролива.

Третья: международные институты всё чаще заменяются персонализированными структурами. «Совет мира» возглавляет лично Трамп; членство в нём привязано не столько к международному праву, сколько к готовности стран платить и подчиняться повестке одного государства — вплоть до анекдотических деталей вроде официально объявленного взноса в миллиард долларов за постоянное место. Такая конструкция даёт быстрые решения, но лишает процесс легитимности, которую традиционно обеспечивали ооновские механизмы, — отсюда и критика резолюции 2803 как одной из самых странных в истории ООН.

Четвёртая: регион не создал общего образа угрозы, который мог бы объединить его игроков, — в отличие от послевоенной Европы, где страх повторения мировой войны стал фундаментом интеграции. У Ближнего Востока нет аналогичного коллективного опыта, а значит, нет и структурного стимула к долгосрочным инвестициям в мир — только к точечным сделкам, обслуживающим текущие интересы конкретных лидеров.

Корень проблемы — не в отсутствии дипломатических форматов (их, наоборот, переизбыток: план из 20 пунктов, дорожная карта из 15 пунктов, резолюция 2803, Совет мира, Национальный комитет по управлению Газой), а в том, что у ключевых сторон конфликта принципиально разные представления о конечном состоянии региона. Израиль стремится к максимальной демилитаризации соседей и сохранению военного превосходства без обязывающих гарантий палестинской государственности. Палестинские фракции, включая ХАМАС, впервые формально согласились на процесс, ведущий к их собственному разоружению, — но воспринимают это скорее как тактическое отступление под давлением, чем как стратегический выбор. Иран рассматривает демонстрацию силы как единственный доступный ему рычаг для получения приемлемых условий на переговорах с США, поскольку военный и ядерный потенциал страны серьёзно ослаблен после ударов 2025–2026 годов. США же совмещают роль посредника с ролью прямого участника конфликта на стороне Израиля, что структурно подрывает их способность выступать нейтральным арбитром.

Накладывается и внутриполитический фактор: Нетаньяху зависит от коалиции, часть которой выступает против любых уступок по палестинской государственности, а любое соглашение, воспринимаемое как слабость, рискует стоить ему власти. У арабских стран Персидского залива и Турции — свои интересы, зачастую расходящиеся между собой, что и объясняет разнородность коллективных заявлений вроде августовского демарша восьми исламских государств.

На данный момент правильнее говорить не об «отсутствии мира» и не о «наличии мира», а о частичной, управляемой и крайне неустойчивой деэскалации. Впервые за долгое время у конфликта в Газе есть утверждённая ООН правовая рамка, международные силы стабилизации и хотя бы формальное согласие ХАМАС на разоружение — это реальный прогресс по сравнению с ситуацией годичной давности. Однако ни один из компонентов этой системы не работает автономно от политической воли конкретных лидеров, а значит, любой из них способен обрушить процесс единоличным решением — как это едва не произошло, когда Израиль по существу отверг план демилитаризации, что и потребовало срочного визита спецпредставителя США для его спасения. Иранский трек выглядит ещё более хрупким: там нет даже той минимальной институциональной рамки, которая появилась вокруг Газы, — только неформальное и неоднократно нарушавшееся перемирие, зависящее от электорального календаря в США и внутриполитических расчётов Тегерана.

Устойчивый, всеобъемлющий мир на Ближнем Востоке в обозримой перспективе — на горизонте одного-двух лет — маловероятен. Более реалистичный сценарий — сохранение нынешней модели: чередование локальных вспышек и точечных сделок, при которой отдельные направления (в первую очередь Газа) постепенно, рывками, движутся к формализованному постконфликтному урегулированию, тогда как другие (Иран, Йемен, отчасти Ливан и Сирия) остаются в состоянии управляемой напряжённости без принципиального решения.

Ключевых развилок несколько. Если Совету мира и посредникам — Египту, Катару, Турции — удастся зафиксировать в письменном виде и график разоружения ХАМАС, и синхронизированный с ним график вывода израильских войск, у Газы появится шанс на первую за двадцать лет полноценную гражданскую администрацию. Если же процесс продолжит буксовать на уровне спора о том, кто сделает первый шаг, риск возобновления полномасштабных боевых действий будет нарастать пропорционально числу сорванных дедлайнов.

По ирано-американскому треку ситуация будет зависеть от электорального цикла в США: стороны, по оценке аналитиков, стараются избежать новой эскалации до промежуточных выборов в Конгресс, что оставляет узкое окно для дипломатического решения осенью 2026 года, но не гарантирует его использования.

Устойчивость всей конструкции будет зависеть от того, смогут ли внешние игроки — прежде всего США — совместить роль военного союзника Израиля с ролью беспристрастного архитектора мира. Пока это сочетание остаётся главным структурным противоречием ближневосточного урегулирования: тот, кто пишет план мира, одновременно снабжает оружием одну из его сторон.

Возможен ли мир на Ближнем Востоке? Технически — да, поскольку все необходимые дипломатические инструменты уже созданы. Однако политически — маловероятен, потому что ни один из ключевых игроков не готов пожертвовать своими тактическими интересами ради стратегической стабильности. Пока это противоречие не снято, любое соглашение в регионе будет оставаться не миром в полном смысле слова, а всего лишь управляемым конфликтом низкой интенсивности — с периодическими рецидивами и хрупкими паузами между ними. Мир на Ближнем Востоке возможен лишь тогда, когда внешние гаранты перестанут быть частью конфликта, а внутренние стороны увидят в мире большую ценность, чем в войне. Сегодня ни то, ни другое условие не выполняется.

Руслан ЧУМАКОВ 
спецредактор-криминалист
журнала "Мировое Сообщество"