За свой солидный возраст я повидал сотни медицинских революций. Я помню восторг от расшифровки генома человека, обещавший нам панацею от всех болезней. Помню скепсис, когда мы впервые услышали о редактировании генов CRISPR, и слёзы отчаяния пациентов, которым инновации приходили слишком поздно. Но ни одна тема не вызывала у меня такого внутреннего трепета и стольких споров в курилке нашего офиса, как вопрос о пределах человеческой жизни.

Мы стоим на пороге эпохи, когда фраза «смерть от старости» может стать архаизмом. Но готовы ли мы — люди с психологией каменного века и социальными институтами века девятнадцатого — к миру, где жить будут двести лет? Давайте разберёмся без розовых очков и мрачных пророчеств, с холодной головой исследователя и болью человека, видевшего, как уходят его близкие.

Сто лет назад средняя продолжительность жизни в развитых странах едва дотягивала до пятидесяти-шестидесяти лет. Антибиотики, вакцинация и санитария подарили нам в среднем тридцать-сорок дополнительных лет. Мы победили внешние угрозы: инфекции, детскую смертность, травматизм на производстве. Но теперь мы уперлись в стену. Стена эта — внутренние биологические часы.

Сегодня главный враг человечества — не чума и не холера, а накопление клеточного «мусора». Старение официально признано ВОЗ болезнью — со своим кодом в классификаторе, а не просто «естественным процессом». Это означает смену парадигмы: мы больше не спрашиваем «как лечить инфаркт?», мы спрашиваем «как не допустить старения сосудов, чтобы инфаркта не случилось в принципе?».

Через сто лет, я уверен, медицина перестанет быть «ремонтной мастерской». Она станет системой технического обслуживания.

Дети, рождённые в 2100-х, вероятно, будут иметь отредактированные гены, отвечающие за регенерацию тканей, — как у аксолотлей или голых землекопов. Мы научимся точечно уничтожать старые клетки, отравляющие организм, и чинить сосуды изнутри без скальпеля. Очереди на пересадку исчезнут. Сердце или печень вам вырастят из ваших же стволовых клеток за месяц. Отказ органа перестанет быть смертным приговором и станет лишь досадной заменой «запчасти».

Однако тело — лишь часть уравнения. Давайте представим душу. Вернее, психику.

Когда-то, очень давно, я разговаривал с ветераном Второй мировой. Ему было за сто. Он смотрел на мир, где летают самолёты и звонят телефоны, и в его глазах была усталость не тела, а духа. Способен ли человеческий мозг, эволюционно настроенный на сорок-пятьдесят лет активной жизни, выдержать сто пятьдесят лет непрерывного потока информации?

Здесь нас ждёт самый серьёзный кризис — кризис идентичности и мотивации.

Если в восемьдесят лет ты выглядишь и чувствуешь себя на тридцать — когда заводить детей? В тридцать или в сто? Институт семьи, скорее всего, рухнет в привычном нам виде. На смену придут «серийные браки» длиной в двадцать-тридцать лет или контрактное сожительство. Наша культура построена на конечности бытия: «успеть до сорока», «достичь к пятидесяти». Если у вас впереди сто лет активной жизни, кризис среднего возраста может наступить в девяносто и длиться сорок лет. Психиатрия станет главной медицинской специальностью. Нам придётся учиться искусству «забывания», чтобы мир снова казался новым.

Представьте семью, где прапрадед — активный, работающий, с отличной потенцией — конкурирует за ресурсы с праправнуком. Социальные лифты застопорятся. Если старики не уходят на пенсию и не умирают, молодёжь может взбунтоваться.

Теперь — экономика. Главный вопрос, который возникает у простого обывателя: «Кто будет платить за это бессмертие?» И честный ответ — неизвестно. Бессмертие может стать уделом богатых. А может — парадоксально — оказаться бесплатным, как вакцинация. Но если мы не изменим экономическую модель, нас ждёт чудовищное расслоение.

Политики и генеральные директора корпораций будут сидеть в креслах по восемьдесят-сто лет. Они не будут болеть деменцией — мы её победим, — они будут сохранять ясный ум и вековой опыт. Молодым — то есть всем, кому меньше шестидесяти, — придётся либо создавать параллельные экономики, либо ждать. И это не только вопрос денег. Это вопрос доступа: где вы родились, в какой стране, в какой семье. Технологии долголетия почти наверняка появятся в богатых странах и лишь потом — если вообще — дойдут до остальных. Разрыв между «биологически вечными» и «смертными» может стать самым глубоким в истории человечества.

Ресурсный коллапс тоже никто не отменял. Если смертность упадёт радикально, а рождаемость останется хотя бы на уровне воспроизводства, планета перенаселится. Либо мы колонизируем Марс — что пока фантастика для масс, — либо введём жёсткое регулирование рождаемости. Либо… право на долголетие придётся заслужить или купить.

Рынок труда изменится до неузнаваемости. Пенсии исчезнут как класс. Учиться придётся всю жизнь, по шесть-семь раз меняя профессию. Токарь через тридцать лет станет нейрохирургом, а через пятьдесят — архитектором виртуальных миров. Те, кто не способен к переобучению, станут новым «низшим классом» — биологически здоровыми, но когнитивно устаревшими.

Но даже если мы решим все экономические и социальные проблемы, останется главный вопрос — вопрос смысла.

И всё же, как человек повидавший, я боюсь не технологий, а потери смысла. Смерть — это рамка нашей картины. Именно она придаёт ценность моменту, любви, поступку. Если жизнь превратится в бесконечный сериал без финальных титров, не обесценится ли она?

Я предвижу появление философских течений «нового финишизма». Люди, прожив сто пятьдесят лет, будут добровольно уходить из жизни не из-за боли или болезней, а из-за «экзистенциальной завершённости». Эвтаназия станет таким же нормальным ритуалом, как свадьба. Право на смерть станет таким же фундаментальным правом, как право на жизнь. Возможно, появятся даже церемонии прощания, на которые будут приходить не со слезами, а с благодарностью — как на выпускной.

Через сто лет человечество будет выглядеть иначе. Мы станем биотехнологической цивилизацией. Но я надеюсь, что за блеском вечной молодости мы не потеряем способность плакать над старыми фильмами, любить так, будто завтра не наступит, и ценить тишину.

Мы собираемся победить биологию. Но нам ещё предстоит выиграть битву за собственную душу. И эта битва будет посложнее любой медицинской революции, которую я видел за свою долгую жизнь.

Я надеюсь, что мой прогноз на 2124 год окажется не слишком мрачным. Хотя, если честно, немного страшно.

Руслан Чумаков
спецредактор-криминалист
журнала "Мировое Сообщество"